Ну, допустим, ко мне приходил этот некто, который знает добро и зло,
Ну, допустим, он мне говорил, что со мною мне, в сущности, повезло,
Про призванье моё возвещал, вещал. Только что с того?
Ну, допустим, чернильницы не было, чтобы швырнуть в него.

Только что опять же с того, я устала, с работы, рухнула на кровать.
Ну, допустим, досадно было, что мне в одежде придётся спать.
Потому что ведь он же пришёл, а я человек и имею стыд,
Не имея должного уваженья: вот он вещает, а у меня голова болит,

И мороз крепчает, не платят денег, напарница с животом,
А работаем мы в помещении душном и страшно от этого. И потом,
Всё мне кажется, зря он лезет в земные мои дела,
Зря желает, чтоб я срывалась, глаголом кого-то жгла...

Это дело пророков. А мне, наверное, до гробовой доски
Не избавиться от моих недоверия и тоски.
И слова, которые пишет моя рука
Мне диктуют мои недоверие и тоска.

И не важно уже приходил он, нет ли. Поскольку так
Получается, будто нет. Но, может быть, он не такой дурак,
Как хотелось бы многим... Лучше не умствовать, "бла-бла-бла"
Проворчать и подумать, что снова рифму подобрала.

Только дело не в этом. А в том, что собачка шла по полям,
Развесёлая, умная, пела "Ля-ля, ля-ля,
Ля-ля-ля, ля-ля-ля". Всё-то пела: "ля-ля, ля-ля".
И цветы распускались, и не горела под ней земля.